Станислав Лем. Осмотр на месте -
30 >
Но это было как-то уж очень убого, по-опереточному. Я браковал
один вариант за другим, а приземлившись, к своему ужасу
услышал, что все пошло впустую. Он переменил мнение и теперь
превозносил меня до небес.
Кюссмиху я тоже ничего не мог сделать. Поэтому я решил,
что отныне он для меня не существует. И он действительно исчез,
но только из моей яви. В сонных кошмарах он дарил мне яхты,
дворцы, танкеры, полные "Мильмиля", и груды бриллиантов. Мне
приходилось на коленях уползать от орды адвокатов, а те,
настигнув меня в темном переулке, набивали мои карманы
серебряными ложечками. Приговоренный к трем месяцам тяжелых
забот в Швейцарии, я опасался, что просто зачахну. По ночам
Кюссмих, а днем парки, как подарки, сияющие золотом таблички с
названиями банков, биржевые бюллетени и курсы акций в "Нойе
Цюрхер Цайтунг". На прогулках я избегал одной улицы: мне
сказали, что под асфальтом, между трубами там хранятся сейфы с
золотом; они, мол, не умещались в подвале, и банк врылся под
мостовую. К счастью, я вспомнил о приглашении профессора
Гнусса. Это меня спасло.
Институт располагался за городом. В его стеклянных стенах
отражались небо и облака. Он высился среди обширного парка,
заметный издали. За оградой в форме копий с позолоченными
остриями грелись на солнце подстриженные ряды кустарника. Из
приемной я позвонил в главное здание; потом проехал дальше и
припарковался под большими каштанами у бассейна, в котором
плавали сонные лебеди. Не выношу я этих тупых тварей и не
понимаю, почему столько даровитых людей (особенно причастных к
искусству) попалось на удочку их выгнутых шей.
Холл института был необъятен. Чем-то он напоминал собор -
должно быть, из-за тишины и мраморных плит; отраженные в них