Станислав Лем. Больница Преображения -
30 >
он едва мог сдержать смех, спросил: - Ты, Стефан, становился хоть раз перед кем-нибудь на колени? Не в костеле, - добавил он поспешно. - Нет... - Вот видишь. А я становился. Не веришь? Ну так я тебе говорю, было такое! Хрубинский оперировал двенадцатого сентября. Немецкие танки были уже в Тополеве, Овсяное горело, ведьмы-монашки разбежались, я сам ему ассистировал. В кои-то веки... Хрубинский вскрыл, зашил и вышел. Был взбешен. Я его понял. Наорал на меня. Но всюду - сплошная бессмыслица, весь этот сентябрь, все кругом - Польша, вот так... Пан Ксаверий принялся править бритву на ремне, движения его становились все неторопливее и все обстоятельнее, говорил он без умолку: - Перед самой операцией, уже после инъекции скополамина, Лешек спрашивает: "Это конец, да?" Ну я, естественно, как с больным. А он: Польше, мол, конец. И чтобы я пришел на могилу шепнуть ему, когда Польша снова будет. Фантазер был! Хотя, впрочем, кого же учили умирать? А когда проснулся, ну, уже после операции, я один около него был, спросил, который час. И я, старый идиот, сказал ему правду. Не сообразил, что следовало бы часы переставить, а ведь он, как медик, знал, что серьезная операция продолжалась бы час или больше, а тут - четверть часа, и шабаш. Значит, уже знал, что ничего... - А потом? - вырвалось у Стефана; он боялся, что опять воцарится тягостное молчание. - Потом я отвез Лешека к Анзельму, так он захотел. Я не видел его три месяца, только в декабре... Но это уже было уму непостижимо. Дядя Ксаверий медленным движением, не глядя, отложил бритву и, стоя боком к Стефану, уставился прямо перед собой, немного вниз, - казалось, он увидел у своих ног что-то диковинное. - Я застал его в постели, худого - настоящий скелет, уже и молоко мог